За любовь надо платить

ace3acce16f1067ff7240f646a785ccc


фoтo: Aлeксeй Мeринoв

Нoмeрa пeрвый и втoрoй

Я вырoс зa прeдeлaми пoлнoмoчий.

В тoм двoрe, гдe высился дoм, гдe мaмa (и я вмeстe с нeй) oнa пeрeexaлa пoслe рaзвoдa с oтцoм, чтo мы встрeтились, сын Нонны Мордюковой и Вячеслава Тихонова. Сценарист Валентин Ежов, который то на нас, часто на пути навещал эту семью и обмене:

— Нонна жалуется: со Славой невозможно жить — утром, сидя перед зеркалом и плакала: еще одна морщинка появилась.

«Литгазетой», в которую меня приняли на работу со студенческой скамьи, бежал Александр Чаковский. Непросвещенные люди путают с Корнеем Чуковским. Но Александр Борисович провел в письменном виде иерархии совершенно определенное и очень важное место.

Тем не менее, жена двоюродного брата моего дяди, мне доверительно сказала:

— Я Помню Сашу. Как же. Спустила его в молодости с лестницы…

Она была очень красива, — даже и в преклонные годы. Я домысливал ее признание. Вполне возможно, что предотвратить: великолепный решительно расправлялась с кавалерами.

Все восхищались и умилялись интеллигентностью Вячеслава Тихонова, цепенели перед Чаковским, и я знал о них что-то не позволявшее придыхать. Оказывается, уже в детские годы был вполне взрослый человек.

Двоюродный брат, дядя, отец на той же красавица, которую я уже упоминал, откровенничал:

— Когда я за нее сватался, отец сказал: при ее красоте вряд ли ты будешь первый номер. И я решил: ну буду вторым, тоже хорошо. Гостевой дом.

Я, мальчик подумал, уместно ли делиться интимностями? Вероятно, выворачивающий душу наизнанку человек не очень умный.

Повзрослев, нашел подтверждение: да, нет. Но мудрости ему было не отказать. Женился на той, с которой был счастлив.

Невозвратимо

Папа купил книгу Аркадия Аверченко, изданную в СССР — первый раз после того, как опубликовал в 20‑е годы тоненькой брошюрки с издевательским предисловие Ленина. (Но что-то справедливое в примечаниях Ильич, в конце концов, книга Аверченко, написанные в эмиграции, под названием «Дюжина ножей в спину революции». Почему ножи в спину? Это почти удар из-за угла. Тем не менее, я глубоко мальчик, тогда не думал. И вообще речь идет не о «дюжина ножей» теперь работает.)

Я читал и не мог начитаться, переворачивал последнюю страницу и вернулся на первую. Я не знал, что есть настолько удивительные, смешные нашего сайта авторы. (Много позже понимание трагизма аверченского смеха.)

Таким образом, дома появилась книга Аверченко. Но моя любовь к этому литератору была настолько велика (я не знаю, как ее выразить), что, когда мы с мамой едет в гости ее брат, мой дядя (известный художник), и я вижу в книжном киоске возле метро эту же книгу, я ее купить. Пусть будет другая!

Дядя, к которому мы пришли, волновался: почему мне не купил? Оказывается, что он знает, что писатель Аверченко. Это укрепляет доверие любимого зубоскала в моем восприятии.

Невозвратимо…, Что удовольствие при чтении… Папа, дядя, мама… Детство…

Бабушка

То, что книги, целые библиотеки выгнали теперь в мусор, — казни меня, моей жизни. Потому, что всю жизнь собирал книги, преследовали их, лелеют их. Значит, жил не так?

Но как я могу дать (так говорю не бросить) книгу под названием синий переплет роман, перевод с французского, который постоянно читала бабушка? Заканчивала и начинала сначала — потому, что совершенно забыл, о чем в нем работает.

Ужасно является его возраст. Бабушка была из богатой семьи, никогда не работала, революции были все, а советская власть не дала пенсии — неча баловать нетрудовой элемент. Пришлось ей на старости лет идти в кассиры (в книжном магазине), там бабушка постоянно просчитывалась, дал клиентами избыток, в других нужно, чтобы закрыть его.

В конце концов, ей присваивается крохотную пенсию. До этого я, мама, бабушка жили на маленькую мамину зарплату.

Финляндия

Чтобы не забыть, как в Финляндии смеялись надо мной, — не сразу же открыть зонтик, под начавшимся дождем — подростки, каждый из них был автоматический, раскрывающийся при нажатии на специальный » зонтик. Я, казалось им (и это в самом деле был) допотопным ископаемым. Отставшим от прогресса ящером.

Разница в технической оснащенности — все это, от людей отличаются? Некоторые будут смеяться над отсталым (психологически и технически), слабым, ущербным, хотя этот ущербный могут быть умнее и лучше технически продвинутого; другие понимают: договоренности ничего не значат. Условия — только степень комфорта. Это, конечно, немало, но не самое главное.

Черный рынок

Условия задачи: определить, в какое время я рос и вырос, если «Три мушкетера» Дюма можно приобрести только в книжном черном рынке? Д’Артаньян, Атос, Портос и Арамис, не так ли, как диссиденты, высказал крамольные мысли, учил говорить против советской власти? Но книги имели одну коммерческую ценность — в зависимости от захватывающести, приключенческости, любви перипетийности. Настоящести. Макулатура лежит на полках книжных магазинов и раскупалась в силу вколачивания в мозг, что это лучший подарок и так далее

Книги на черном рынке шли эстеты и гурманы, умевшие распознавать истинный вкус (пусть слегка фрейдистского, фривольного пошиба) изящной словесности. Тут главенствует правила гамбургского счета.

Я пришел посмотреть на этих людей. И на книги, которые нигде не видно. И начал думать, что под запрет попадает не самое худшее. А большая часть дефицитное.

Купил номера журнала «Октябрь» со скандальным роман Всеволода Кочетова «Чего хочешь?». Кто его помнит сегодня? Я не люблю его читать, а хотел за дополнительную плату заменить на нем Дэвида Вейса «Возвышенное и земное». Едва хозяин обмен, провокатор достал красную книжечку дружинника, и я был препровожден в отделение милиции.

За любовь к книге нужно платить. Я оказался в камере, — с такой же, как и я, невинные люди. Это вакцинация против ужасов жизни. Что будет стоить разговоры, которые вели полицейские, с теми, кто от них полностью зависели! Как они унижали нас, как измывались! Зашуганные, бесправные люди видят эту тяготу, этот мрак терпеливо, спокойно. Они привыкли быть на дне общества и сносить зуботычины.

Это, конечно, не реальные часы, а легонькая прививка от наивности. Она влияет на меня, активизирующе. Может быть, это то, тешу себя мыслями, произошло приобретение билетика, контрамарочки в литературу? Получил идиллическое сертификат безопасности.

Как я дарил свои книги

Белорусский режиссер (не буду называть имя) будет поставить фильм по моей пьесе. Мы условились увидеться в ресторане недалеко от Белорусского вокзала: сразу после встречи со мной он отбывал в Минск. Я должен был привести текст. Но я подумал: обрадую человека. Не некоторые переплетенной стопочкой листиков, а полновесным этом их произведений, где и работа, которая была включена. От меня осталось только несколько экземпляров книги — она пошла влет благодаря имени «И эту дуру я любил». Пулевое, наличными, убойное — как тогда говорили. Мужья купили этот томик, так, чтобы дать женщинам. Влюбленные дарили любовницам. Юноши преподносили девушки.

С гордостью я передал режиссеру свой фолиант. И, конечно же, ждет благодарности. Он вытаращил глаза, поставил руки за спину, так что я не всучил ему рекламные, и взмолился:

— Не спрашивайте их, что я прочитал все!

Урок ничего меня не учили. Вскоре я решил осчастливить культурный атташе посольства (в стране, которую он представлял, я был очень часто). Я сказал ему, что принес подарок. Лицо дипломата загорелся, повезло… Но, когда она посмотрела в пакет, улыбка была гримасой — не разочарования и брезгливости. Не забывайте, что его откровенно разочарованный взгляд. Четко произнося каждый звук, он поблагодарил. Смотрит на меня, взгляд был вид обманутого в самых лучших и искренних чувствах человека.

И еще в ранней юности, — дал я свой томик заместитель главного редактора, где, где же греха скрывать, рассчитывал напечататься. Он взял мой подарок, не взглянув на обложку, и стеснение в груди.

— Я люблю твою поэзию!

Нужно было промолчать, но я сказал: я не сочиняю стихи.

Ни один мускул не дрогнул на его лбу. Тем же заповедно-былинным тон, он продолжал, как будто не слышит меня:

— Я люблю твою прозу!